Ох, мои батюшки,                Ох, мои матушки!

   Варюша смотрела на него удивленно:
   — Когда? Когда? А когда я так пела?
   — А когда у тебя живот болел?
   Пыжов схватился за живот и закачал головой. Варюша громко засмеялась и в отчаянии бросилась на диван. Пыжов улыбнулся, довольный победой, взял в руки бутылку и обратился ко мне с просьбой:
   — Уберите куда-нибудь этого несчастного мальчишку. Он привык касторкой лечиться и меня подбивает.
   Сева даже ахнул от неожиданности удара и открыл рот, не находя ничего для ответа. Пыжов растянул рот в улыбке:
   — Ага!
   Потом предложил:
   — Выпьете рюмочку?
   Я удивился:
   — Вы больны? Или шутите? Почему пить?
   — Ну, как же! Вы подумайте: восемь лет не болел. До того приятно, как будто годовой отчет сдал. И коньяк можно пить, и книги читать, лежишь, все тебе подносят, люди приходят. Праздник! Хотите рюмочку?
   Откуда-то вползла бабушка и захлопотала вокруг больного, приговаривая:
   — Где это такое видать, летом болеть? Летом и нищий со светом, а зимою и царь с потьмою. Придумали гриппы какие-то. Почему у нас таких болезней не было? Осенью, бывало, — простуда, лихорадка, прострел. Правда, и те болезни водкой лечили, мой отец других лекарств и не видел. И в середину нальет и снаружи натрет, больной не больной, а видно, что хмельной.
   Сева и Варюша теперь сидели рядышком на диване и любовно-иронически следили за веселой бабушкой. Из кухни пришла красавица Феня — племянница, заложила руки назад, покачала русой головой и улыбнулась ясными, серыми глазами:
   — Разве это лекарство и здоровым помогает?
   В наших руках ей молча ответили рюмки с золотым напитком. Иван Прокофьевич склонил голову набок:
   — Феничка, умница моя, скажи еще что-нибудь такое же остроумное!
   Феня покраснела, попыталась сохранить улыбку, но ничего не вышло, пришлось ей убежать в кухню. Зрители на диване что-то закричали и замахали руками.
   Закончив такие выражения торжества. Сева сказал мне оживленно:
   — Сегодня он всех бьет, потому больной. А когда здоровый, нет, тогда ему никто не спустит!
   Сева, показывая зубы, затормозил улыбку в самом ее разгоне и воззрился на отца, интересуясь произведенным впечатлением.
   Отец сощурил глаза и зачесал шею пятерней:
   — Ишь? Ну, что ты ему скажешь? Это он, называется, больному спускает. Конечно, больной, а то поймал бы его за ногу…
   В этой веселой семье тем не менее была самая строгая дисциплина. Пыжовы обладали редким искусством сделать дисциплину приятной и жизнерадостной штукой, нимало не уменьшая ее суровой обязательности. В живых лицах ребят я всегда читал и внимательную готовность к действию и чуткую ориентировку по сторонам, без чего дисциплина вообще невозможна. В особенности привлекала меня финансовая организация пыжовской семьи. Она имела вид законченной системы, давно проверенной на опыте и украшенной старыми привычными традициями.
   Иван Прокофьевич отклонял от себя честь автора этой системы. Он говорил: