Бабушка, по всей вероятности, не очень ласкова с детьми. Вишен для них жалеет. И зачем приезжал папа? Что ему нужно?
   Беспокойство Евгении Алексеевны не успело разгореться как следует, — пришло второе письмо:
   «Милая наша мамочка, нельзя больше терпеть. Забери нас отсюда. Яблок еще нету, а вишней нам дают мало, все жадничают. Мамочка, забери скорей, приезжай, потому что терпения больше нету.
   Любимый твой сын Игорь Жуков».
   Евгения Алексеевна в первый момент растерялась. Что нужно делать? Сказать Жукову? Ехать самой? Послать кого-нибудь? Кого послать? Ага, того самого провожатого.
   Она бросилась к телефону. После разрыва она первый раз услышала голос мужа в телефонной трубке. Голос был домашний, знакомый. Он теперь казался самодовольным и сытым. Разговор был такой:
   — Чепуха! Я был там в командировке. Прекрасно все.
   — Но дети не хотят жить.
   — Мало ли чего? Чего могут хотеть дети!
   — Я не хочу спорить. Вы можете послать того самого молодого человека?
   — Нет, не могу.
   — Что?
   — Не могу я никого посылать. И не хочу.
   — Вы не хотите?
   — Не хочу.
   — Хорошо, я сама поеду. Но вы должны помочь деньгами.
   — Благодарю вас, не хочется участвовать в ваших истериках, капризах. И предупреждаю: до сентября я все равно денег вам присылать не буду.
   Евгения Алексеевна хотела еще что-то сказать, но трубка упала.
   Никогда еще ни один человек в жизни не вызывал у нее такой ненависти. Отправка детей в Умань была для Жукова только выгодным предприятием. Как мог этот жалкий человек обмануть ее? Зачем она малодушно поддалась его предложению? Неужели? Ну, конечно, и она поступила, как жадная тварь, которой мешали дети. Дмитрий Дмитриевич? Ну, что ж? И он боится этих несчастных детей. Всем они мешают, у всех стоит на дороге, все хотят столкнуть их куда-нибудь, запрятать.
   В полном развернутом гневе действовала Евгения Алексеевна в эти дни. Выхлопотала себе трехдневный отпуск. Продала две бархатные гардины и старые золотые часы, послала телеграмму Игорю. И самое главное: налитыми гневом глазами глянула на телефонную трубку на столе и сказала:
   — Вы не будете платить? Посмотрим!
   На другое утро она подала заявление в суд. Слово «алименты» мелькало в коридорах суда.
   Вечером она выехала в Умань. В ее душе теснились большие чувства: взволнованная и грустная любовь к детям, обиженная нежность к Дмитрию Дмитриевичу и нестерпимая ненависть к Жукову.
   У стариков Жуковых она была от поезда до поезда. Там она нашла такую раскаленную атмосферу вражды и такую войну, что задерживаться нельзя было ни на один час, тем более, что ее приезд очень усилил детскую сторону. После первых ошеломляющих объятий и слез дети оставили мать и бросились на врага.
   У Оли личико сделалось злым и нахмуренным, и на нем было написано только одно: беспощадность. Она входила в комнаты с большой палкой и старалась колотить этой палкой по всему решительно: по столам и стульям, по подоконникам, она только стекло почему-то не била. Старики старались отнять у нее палку и спрятать. Потеряв оружие, Оля замахивалась ручонкой на деда, закусывала губу и шла искать другую палку, не теряя на лице выражения беспощадности. Дедушка следил за ней настороженным глазом разведчика и говорил:
   — Плохих воспитали детей, сударыня! Разве это ребенок? Это моровое поветрие!
   Игорь смотрит на дедушку с искренним презрением:
   — Это вы моровое поветрие! Вы имеете право бить нас ремешками? Имеете право?