Тратят и силы к тому же влюбленные в тяжких страданьях
               И протекает их жизнь по капризу и воле другого.
               Все достояние их в вавилонские ткани уходит,
               Долг в небреженьи лежит, и расшатано доброе имя,
               На умащенных ногах сикионская обувь сверкает,
               Блещут в оправе златой изумруды с зеленым отливом.
               Треплется платье у них голубое, подобное волнам,
               И постоянно оно пропитано потом Венеры.
               Все состоянье отцов, нажитое честно, на ленты
               Или на митры идет и заморские ценные ткани.
               …Итак, заранее лучше держаться
               Настороже, как уж я указал, и не быть обольщенным,
               Ибо избегнуть тенет любовных и в сеть не попасться
               Легче гораздо, чем, там очутившись, обратно на волю
               Выйти, порвавши узы, сплетенные крепко Венерой.

   Познакомился я с Любой Гореловой случайно: она зашла ко мне по короткому делу. Пока я писал нужную записку, она тихонько сидела в кресле и изредка вздыхала про себя, сложив руки на коленях и поглядывая куда-то с далеким прицелом. Ей было лет девятнадцать, и принадлежала она к тем девушкам-аккуратисткам, которые даже в самом тяжелом горе не забывают вовремя разгладить кофточку.
   — Чего вы так грустно вздыхаете? — спросил я. — У вас неприятности?
   Люба неловко вздернула чистенько причесанной головкой, вздохнула пианиссимо и страдальчески улыбнулась:
   — Нет… ничего особенного. Были неприятности, но уже прошли.
   В своей жизни я достаточно повозился с девичьими неприятностями и привык о них разговаривать. Поэтому я спросил дальше:
   — Прошли, а вы вздыхаете?
   Люба повела плечами, будто в ознобе, и посмотрела на меня. В ее карих честных глазах вспыхнуло оживление:
   — Хотите, я вам расскажу?
   — Ну, рассказывайте.
   — Только это длинное!
   — Ничего…
   — Меня муж бросил…
   Я с удивлением на нее глянул: кажется, ее длинный рассказ был окончен, а подробности можно было увидеть в ее личике: маленький розовый рот дрожит в улыбке, а в глазах тонкая сверкающая слеза.
   — Бросил?
   — Угу, — сказала она еле слышно и по-детски кивнула головой.
   — Он был хороший? Ваш муж?
   — Да… очень! Очень хороший!
   — И вы его любили?
   — Конечно. А как же? Я и теперь люблю!